— Эх, Семен Егорыч, односторонне относишься ты к жизни, для тебя главное — свое удовольствие, а общественное как?
Семен поморщился, как от зубной боли. Теперь непременно надо обогнать Горюнова, поехать впереди. Пускай говорит в спину, сколько ему влезет. Но даже попытки не сделал, а продолжал скользить рядом с Горюновым по твердому насту. А спутник продолжал говорить однотонно, словно по бумаге читал:
— Да, мир еще наш не устроен, а хочется, чтоб все вокруг было хорошо, ладно и весело, чтоб лет через двадцать было как при коммунизме. Этого еще нет. Но будет, верю — будет. Трудно воспитывать человека. Я много лет работал в разных организациях, и все больше — в месткоме, в завкоме, в шахткоме. Вот на пенсии сейчас, но не могу без дела. Это приносит мне радость. Я чувствую, что живу не зря.
Он говорил, не останавливаясь, не делая пауз, словно торопился высказаться. А Семену вдруг показалось, что Горюнов как бы извиняется перед ним. Не осуждает, а именно извиняется за то, что вот ему не пришлось за эти двадцать лет побывать в деревне, что эта проклятущая жизнь заела его, и чтобы оправдать себя перед ней, он и говорит сейчас Семену все это. И Семен посмотрел на Горюнова сочувствующим взглядом, и Горюнов, натолкнувшись на этот взгляд, вдруг смешался, замолчал, а потом, помолчав, сказал глухим, усталым голосом:
— А ветер будто стих. Легче идти стало.
— В низину спустились. Здесь завсегда тише, — ответил Семен и подумал: «Ага, все-таки проняло!» И ему почему-то стало радостно и легко, словно ехал он снова один. Он почувствовал, что не так уж и страшен этот Горюнов, что за его скользкими, надоедливыми словами таится тот, которого хотел бы знать и видеть Семен, чтоб приблизить к себе, начать уважать и ценить. И неожиданно он признался:
— Я никакую пуговицу не терял, а вот к такой же березке, как вон та, подъезжал, ветки ее снегом прикрывал.
В стороне от них, на подъеме, росло горбатенькое деревце, и к нему свернул Семен. Не обращая внимания на то, удивлен его спутник или нет, он присел на корточки возле кустика, освободил от снега нижние ветки и, не оборачиваясь, зная, что Горюнов стоит рядом с ним, позвал его:
— Поди сюда. Видишь?
— Что это? — присаживаясь на корточки, спросил Горюнов.
— Это?.. Вот отгадай. — Семен, улыбаясь, взглянул на соседа. Нет, не ошибся: действительно проняло, иначе не смотрел бы сейчас так восторженно и с радостным любопытством.
— Не знаешь? — весело переспросил Семен. — Это жилище горностая. Просунь руку. Ну, смелее!
Горюнов сунул руку в дыру и натолкнулся на что-то мягкое, теплое. Он отдернул руку. Семен засмеялся.
— Верно, только что ушел. А куда ушел? — Он хитро подмигнул Горюнову: — А ну, поглядим.
Горюнов тоже стал искать следы на снегу, но их не было, и он шепотом сказал:
— Нету, Семен Егорыч.
— А ты погляди повнимательнее. Я так нашел.
Горюнов всматривался в снег, пока не заслезились глаза. Пожал плечами. Этого момента и ждал Семен. Он восторженно воскликнул:
— Да вот же! — И показал на круглое отверстие рядом с норой: — Под снег ушел. Как в воду нырнул.
— Никогда бы не подумал, — удивился Горюнов, разгребая дырку руками. — Словно крот.
— Горностай хитер, ой как хитер, его не обманешь. Но ничего, доберусь как-нибудь до него. А то смотри, повадился вот такой же на озеро, стал душить попавших в капкан ондатр. Всю шкурку испортит и зверька погубит… Ну, поехали.
Вернулись на лыжню. Теперь Семен ехал впереди. Он забыл уже о том, что долгое время враждовал с Горюновым, что не мог встречаться с ним по-дружески. Для него теперь словно не существовало того Горюнова. Для него был этот Горюнов, который открылся ему сейчас, и этот Горюнов был ему доступен и близок. Каждые две минуты он останавливался, спрашивал:
— Не устал? Может, передохнем? Ну, смотри! — Ободрял: — Немного осталось, скоро придем.
А когда Гопюнов показал ему на самый обычный след — след зайца, то Семен охотно рассказал ему, как бегает заяц, попутно назвал, какие бывают зайцы, а потом сам показал Горюнову другой след, и все рассказывал и рассказывал, и на душе у него было хорошо и покойно, как бывало в те минуты, когда он уходил из дому и слышал привычное пожелание Марьи: «Ну, с богом». Ну, с богом — это значит с удачей, с хорошей погодой, с хорошим настроением.
4
И вот открылось перед ними озеро. Кругом желтели маленькие и большие островки камыша. Миновали один островок, обогнули другой, потом стали пробираться сквозь третий. Лыжня была едва приметна, камыш стоял плотной стеной. Он шуршал, похрустывал, попадая под лыжи. Чем дальше углублялись, тем тише становилось. Семен шел уверенно, хотя приходилось все время петлять, и у Горюнова создавалось впечатление того, как будто они и на самом деле заблудились. Оставь Семен его одного, он наверняка бы заблудился: кругом, куда ни глянь, плотно обступили заросли камыша. Наконец Семен остановился возле присыпанной снегом кучки мерзлого поваленного камыша, разворошил ее и достал из углубления топор, лопату с обрубленным черенком, багор. Потом вытащил из вещевого мешка сверток, развернул его, подал Горюнову ломоть хлеба и кусок колбасы.
— Бери, небось проголодался. Перекусим — да за работу.
— Один здесь ловишь? — спросил Горюнов, когда они, поев, тронулись дальше.
— Почему один? Тут многие ходят. Вот и прятать приходится. Разные есть люди.
— И все пенсионеры?
— Да почему же! Встречаются и молодые.
Они выбрались из камыша на широкое открытое место. Снег здесь был мягкий, зернистый. Он искрился на солнце, больно резал глаза. Утопая в снегу, старик добрался до темного покатого бугра, сбросил с плеч мешок, сказал Горюнову, показывая на бугор:
— Это и есть жилище ондатры. Видишь, их сколько вокруг? На этой площадке двенадцать.
— Да? — удивленно спросил Горюнов. — Двенадцать. Никогда бы не подумал.
Он подъехал вплотную к бугру, и хотя Горюнов мешал Семену, тот не отогнал его. Сначала он очистил бугор от снега, затем, опустившись на колени, стал рубить середину бугра, а обледеневшие куски жилья, состоявшего из разной болотной растительности — мха, корней камыша и прочих трав, — отбрасывал в сторону.
— Помочь? — сказал Горюнов, присаживаясь рядом.
— Не надо, я сам. Ты — смотри.
Но Горюнов помогал оттаскивать куски. Удар топора — и еще кусок, снова удар — и снова кусок. Отверстие все больше и больше, но еще ничего не видать. Горюнов наклонился ближе. В нос ударило теплой вонючей водой. Семен приподнял еще один кусок, и вдруг на солнце блеснула красноватая шкурка. Что-то тяжелое плюхнулось в воду. Старик ловко сунул руку в отверстие, радостно воскликнул:
— Попался, голубчик! — и вытащил за хвост, похожий на крысий, извивающегося зверька.
Старик прижал его к груди, освободил ногу из капкана, и зверек вдруг утих, но через мгновение снова забился в руках Семена. Неожиданно старик размахнул руки в стороны, у зверька что-то хрустнуло, он сделал судорожное движение и замер. Два желтых зуба всегда попадались на глаза старику, и он быстро сунул отяжелевшего зверька в мешок.
— И это все? — спросил Горюнов.
— Все, — сказал Семен.
— Н-да… — протянул Горюнов.
Семен поставил капкан снова в отверстие, тянувшуюся от него проволоку вывел наружу, закрепил за камышинку. Вход завалил только что вывороченными кусками, закидал снегом. И только потом обратился к Горюнову:
— Все просто, ничего сложного.
— Сколько же у тебя капканов?
— Двадцать один. Можно больше поставить, да я сам не хочу… Ну, пойдем дальше.
Они переходили от одного жилья к другому, и в мешке уже лежало шесть ондатр. Семену везло, и он был доволен. Он разогрелся, скинул полушубок. Движения его были отработанные, четкие, и дело подвигалось быстро. Горюнов его уже больше ни о чем не спрашивал, да и Семен, увлекшись работой, словно забыл о своем соседе, не обратил внимания, когда отстал от него Горюнов. Ему хотелось как можно скорее проверить все капканы. И, дойдя наконец до последнего жилища ондатры, он вспомнил про Горюнова. «Замерз, поди, — встревожился он. — Надо поторапливаться, как бы погода не испортилась».
Солнце уже не светило так ярко, небо затянулось дымчатой серой пеленой, а края горизонта потемнели.
Семен быстро разобрал последнее жилище, оно оказалось пустым. Старик не огорчился, а даже как будто обрадовался — меньше хлопот, закидал его снова комками и, взвалив на плечи тяжелый мешок, поехал искать Горюнова. Его он нашел там, где оставил свой полушубок. Горюнов не обернулся. Он продолжал сидеть спиной к Семену. Семен ускорил шаг и, не подъезжая, спросил:
— Тебе нехорошо? Сердце, да?
Но Горюнов ничего не ответил, и только тут Семен заметил на его коленях блокнот, а в руке карандаш. «Писал, — догадался Семен. — Обо мне писал. Зачем?»
